Летучий корабль. часть 10

— Митька так и не появлялся?
— Да нету его, носится как угорелый, на Филимона охотится. Так ты не отвлекайся, сокол ясный, говори, как же ты с самим чертом-то совладал?! Это ить не шамахан с рожками...
— Согласен, фигура более колоритная, хотя и традиционна до заезженности. В разных культурах мира образ черта трактуется очень неоднозначно. Опереться на опыт предшественников я не мог, поэтому пришлось импровизировать.
— Драться, что ли? — прозорливо угадал государь.
— Почти, — кивнул я. — Физически противник мог бы сплясать камаринскую с коровой на плечах, но, к счастью, среднестатистический русский черт не имеет ни малейшего понятия о дзюдо.
— Стало быть, побил... — довершила Яга. — Хорошее это дело, для правопорядка полезное. А дальше что?
— Ну, он попытался уклониться от дачи показаний, но я призвал его к ответственности. В результате мы еще раз подтвердили факт участия в краже неизвестной девицы и обнаружили крупного уголовного «авторитета», стоящего за этим делом. Кража чертежей была тщательно спланирована и разыграна как по нотам. Однако если по поводу заказчика мы вынуждены просто гадать, то по вопросу исполнителя нам готовы помочь сразу два свидетеля — дьяк Филимон и... вы, царь-батюшка!
— Да брось ты, Никита Иванович, — густо покраснел государь. — Уже спросила меня бабка твоя... был, не был... С одной али с двумя? Ну нешто я так на султана турецкого похож, что мне в постели одной бабы мало?! Ксюша была. С тем не спорю, вину свою признаю... Хотя какая на мне вина, ежели я царь?!
— Развратные действия по отношению к подчиненной, соблазнение рабочего персонала плюс склонение к сожительству особы, не отвечающей за свои действия по причине замедленного умственного развития, — популярно объяснил я.
— Блуд это... — веско добавила Яга, — разврат и прелюбодейство!
— А я — царь! — смущенно надулся Горох. Мы посмотрели на него такими осуждающими взглядами, что государь не выдержал. — Одна она была, одна! Вот те крест, участковый, что ни одну девицу Ксюша ко мне в покои не ввела! Нешто я бы такое дело не заметил? И тайник я при ней никогда не открывал, в сундук не лез, бумаги не показывал... непричастная она!
— Проверим... Что-то долго Митяя нет, а? Вот посмотрите пока один интересный документ. Это донос вашего думского работника, дьяка Груздева Филимона Митрофановича.
Царь бегло прочитал смятый-перемятый листок, прикрыл глаза, скрипнул зубами и тихо пообещал:
— На кол посажу доброжелателя! Будет знать, как ко мне под одеяло нос совать...
— Ну, это чрезмерно крутые меры... Надеюсь, вскорости его все-таки доставят и мы все выясним здесь же на месте.
В дверь постучали. Вошедшая охрана доложила мне, что в городе наметилось некоторое волнение. Якобы наш Митя, так и не найдя дьяка, обратился за посильной помощью к трудовому народу. Это, конечно, был очередной перебор, но у Гороха и без нас дел полно, держать его долго нельзя, а так «ценного свидетеля» стопроцентно найдут.
— Может быть, пока ждем, допросим кошачьего маньяка? — предложил я. — Возражений нет?
— Нет, — с ходу обрадовался государь. У него есть маленькая слабость: любит изображать опытного опера. — Зови давай! А тока что ж это за маньяк такой?
— Злыдень помешанный! — привстала Баба Яга. — Ночами по городу шастал да котам безвинным башки напрочь рубал! Стрельцы еремеевские его взяли... А то, мало ли, как кошек перебьет да за людей возьмется?
— Ух ты, хмырь какой... Сей же час поставить пред очи мои ясные! Не то гневаться изволю...
— Ребята! — крикнул я в окно. — Ведите задержанного из поруба.
Через пару минут нам доставили обмотанного толстой веревкой низкорослого типа в желтых кожаных штанах, такой же грубой рубахе, с длинными, до пояса, патлами и багрово-красным лицом с жиденькой бородкой и усами. Волосы скорее имели мутно-пегий цвет, ближе к левому уху торчали два пера, и для полного эффекта маньяку не хватало только боевой раскраски. Во рту аборигена торчал кляп.
— Это кто ж такой? — на всякий случай перекрестилась Баба Яга, отодвигаясь вместе с табуреткой.
— Очередной небритый Чингачгук! — Я обернулся к царю: — Вот уж чего не ожидал в вашем тихом Лукошкине... И много их тут таких по прериям бегает?
— Не язви, участковый... Сам такое чудо впервые вижу. Как ты его назвал?
— По внешности и костюму — натуральный индеец времен колонизации Америки. Не берусь определить наверняка, но, по-моему, он из гуронов. Или апачи... или сиу какой-нибудь... Я же тоже не этнографический справочник. Эй, парни! Кто его брал?
— Я! — Из двух стрельцов, стоявших позади задержанного, выдвинулся широкоплечий бородач слева. — Тока не один был, со мной Семен Мастырин и Федька Череда дозором шли. Глядим, вроде кто под забором ползет... Мы, значится, в засаду — и ждем. А энтот вот полз, полз да и затих... Лежит. Потом вроде посапывать начал. Ну, думаем, пьянь обычная, из кабака до дому на бровях бредет. И тут мимо, вдоль заборчика-то, кот идет. Величаво так, хвост задрал, ни на кого не смотрит... А этот гад вдруг как вскочит! Как за голову схватится! Да как заорет: «Не топай, Барсик, не топа-ай!» — и за топор... Ну а мы, как лезвие блеснувшее углядели, сразу коту злосчастному на выручку и бросились. Ужо повязали втроем! А топорик-то вот он, сберегли-подобрали, небось вещественное доказательство...
На стол перед нами лег обычный плотницкий инструмент, с широким обухом и коротким топорищем.
— Не томагавк, — отметил я в блокноте, — типичный русский топор. Из таких отставные военнослужащие обычно кашу варят. Ну что ж, спасибо за службу, орлы!
— Рады стараться, батюшка сыскной воевода! — гаркнули оба.
— А теперь вытащите молчаливому вождю кляп. Я хочу знать, как давно он ступил на тропу войны. Ваше величество, сколько помню, вы ведь у нас специалист в языках. Сможете перевести с индейского?
— Попробуем, — важно кивнул Горох, но как только пленник получил возможность говорить, он рухнул на колени и завопил на чистом русском:
— Смилуйся, царь-батюшка! Поклеп это и клевета! Не виновные мы, а все милиция зазря произвол чинит! Казнить их надо, всех до седьмого колена...
— Цыц! — рявкнул царь, хлопая ладонью по столу. Звякнула посуда, и все в горнице как-то неосознанно пригнулись. — Ты, мухомор в перьях, мне еще советы давать будешь! Я ить не участковый, на дыбу отправлю и вопросов задавать не стану... А ну колись, фраер, откуда ты такой в моей столице объявился?
— Как откуда?.. — не поднимаясь с колен, залепетал несчастный. — Дак... свой же я! Русский! Лукошкинский!
— Бредит али врет?
— Не врет... — посерьезнела бабка, вглядываясь в задержанного попристальнее. — Сдается мне, и вправду наш он. Дюже похож на кого-то, а вот на кого... ума не приложу!
— Да свой я, свой! Али не признали, государь-батюшка?! Холоп я ваш верный, Паша Псуров!
— Чего-о-о?! — Наверное, у нас троих отвисли челюсти. Нет, у пятерых — стрельцов тоже стоило включить в список.
А «кошачий маньяк», пользуясь моментом, всхлипывая, изложил свою страшную историю:
— Как из отделения-то вырваться удалось, так и пошел я, сиротинушка, в баньку. От поруба милицейского отмыться, от позору и стыда всякого. С горя бутылочку полуведерную прихватил, да еще со товарищи с собой... добавили. Ну, знамо дело, выпили, и начали они меня мыть. Особливо морду мою... Ить этот хам с отделения, Митька который, так особу мне дегтем изваксил, что хоть на люди не выходи! Вся рожа ровно ворота у порченой невесты... Ну, они меня и водой, и мылом, и пемзой поперек хари чистили — отмыли-таки. Не черное лицо стало — красное... С таким тоже особо не разгуляешься, думал, к утру отойдет. А уж как одевалися, так и вышло, что Фимка-рыбарь в моей одежке ушел, а мне, стало быть, робу свою, кожаную, оставил. Что делать, идти-то надо... Тут еще и голова замерзать стала, волосья-то повылезли, а шапка со всей одежкой ушла. Вот я мочалы мокрые себе на маковку и напялил... Из бани по ночи одному топать страшновато будет. Углядел я топорик в дверях да и взял от лихих людей на защиту. А что забором вдоль курятника полз, так то клевета! Не стоко я выпил, чтоб ползти... просто... ежели за забор держишься, то уж николи с пути не собьешься. И не спал я вовсе! Не спал! Так... прилег, призадумался... Вдруг как молотом по башке — бум, бум, бум! Ну, ровно слон по улице бежит! Самогон, видать, неслабый оказался... Встаю, а передо мною — кот! Да какой... Не кот — тигра цейлонская! Когти точит, зубами сверкает, спину выгнул, усищи вздыбил — как есть съест! Я тока-тока топориком от него оборониться, тут сразу бросаются, вяжут, в рыло без дела стучат... Вона фонарем каким одарили! Ужо заступись, царь-батюшка. Ну, хоть на каторгу их, аспидов милицейских, а?

...К тому времени, когда мы трое наконец отхохотались, стрельцы взашей вытолкали Пашу Псурова за ворота отделения. Горох удовлетворенно откушал еще пирожка с брусникой, выпил чаю и стал собираться. Ждать Митьку действительно не имело смысла. Договорились, что если к вечеру все-таки возьмем дьяка, то мы с Ягой сами привезем его в царский терем и устроим допрос там, на месте. Помахав отъезжающему Гороху платочком, бабка вернулась ко мне в горницу и сама начала разговор:
— Что, Никитушка, небось о том злодее крупном уголовном призадумался?
— Ага... вообще-то особенных версий по этому поводу у нас нет. Из местных влиятельных шишек мы по роду службы вряд ли кого зацепили всерьез.
— Как же... — хмыкнула Яга, — да ты вон хоть Мышкина вспомни. Он по твоей милости уже сколько в деревне дальней на отшибе кукует? А ведь каким крупным чином был...
— Ну, во-первых, не по моей, а по царской милости. Горох, между прочим, намеревался отрубить ему голову, а я настоял на исправительной ссылке. Во-вторых, сам Мышкин такого сложного дела никак не потянет. Он, конечно, дурак и кровопийца, но на кражу государева имущества второй раз не пойдет даже под угрозой пулемета.
— А ежели дружки его из боярской думы? Ты ведь не одному Бодрову поперек дорожки встал.
— Возможно. — Я сам налил себе чаю и потянулся за вареньем. — На всех не угодишь. Остается одно «но»: черт говорил, что с данным «авторитетом» мы уже сталкивались. Бодров в этот образ не вписывается.
— Ну, тады... что ж... — Яга тоже придвинула к себе чашку, — тады, может, опять немцы мутят?
— Я думал об участии иностранных разведок, промышленный шпионаж был выгодным делом во все времена. Но пастор Швабс мертв, о Вельзевуле ни слуху ни духу... Честно говоря, я бы подозревал Кощея, если бы он сам не говорил о невозможности появления в Лукошкине. Вроде бы молитвы отца Кондрата не позволяют ему сюда и нос сунуть.
— Так и есть, батюшка наш хоть кой в чем и грешен, но к нечисти очень строг. Кощей его и вправду боится... А только тогда кто ж?
— Вопрос без ответа, на уровне гипотез и предположений, — заключил я.
Мы неторопливо налили по второй. Здешний чай, смесь липового цвета с индийским байховым, очень недурен, а при наличии огромного выбора варений и сластей — просто великолепен.
— Никитушка...
— А?
— Да я вот все спросить хотела... Только ты не серчай, ежели что не так... Ты вот там, в мире своем, ведь жил и жил себе. Вещей у вас чудесных много было, культура всякая, сам рассказывал... Тебе опосля этого у нас не скучно ли?
— Честно говоря, мне об этом думать-то особенно некогда... — медленно протянул я. Бабка, как всегда, была права, хотя от подобных воспоминаний у меня портилось настроение. — У нас там все иначе. Жизнь, конечно, гораздо насыщеннее. Есть много прогрессивных моментов, которые я бы привнес в Лукошкино, если бы обладал нужными знаниями. До телевизора тут не скоро дорастут, в радиотехнике я несилен, но чего-нибудь электрического, признаться, очень хотелось бы... А в остальном, в плане работы, любви, быта, — проблем нет. Что здесь в милиции работать, что у нас, абсолютно идентично... Нет, если вести речь о скуке, — скучать мне не дают.
— Всё одно... — вздохнула Яга, — коли уж другой, светлой жизни повидал, так с нами, дураками темными, завсегда тяжко будет.
— Какие же вы темные, бабуль?! Вы у меня — ого-го! Нормальные вы... хорошие русские люди...
— Никита Иванович! — проорали во дворе. — Извольте выйтить, кажись, народ дьяка побитого несет... с песнями!
— Дубины стоеросовые, — сдержанно прорычал я и пошел разбираться.
Яга только ухмыльнулась, собирая чашки со стола. Ей хорошо спрашивать: «Не скучно ли?» — а вот поскучаешь тут с ними, как же... Я влез на лесенку у ворот и приподнялся на цыпочки, вглядываясь в даль. Из-за Базарной площади вдоль по широкой улице пылила огромная толпа народа. Впереди маршировал гордый Митька, высоко задирая ноги в лаптях, как фельдфебель на параде. Плененного дьяка несли следом, на вытянутых руках, высоко подняв над головами. Рот ему не заткнули, видимо, специально, чтоб мог от души пообщаться с простыми людьми. Они тоже в долгу не оставались, таким образом, гармония общественных взаимоотношений соблюдалась свято — всем было весело!
— Тащи, тащи, братва, уголовничка отпетого! Под духовным званием скрывался, деспот длинногривый! А дайте мне его, злодея, хоть пальцем пнуть! Всем миром ловили, небось за границу утечь хотел — дескать, там евнухи много зарабатывают... Шалишь! От народу не уйдешь, и за тридевять земель поймаем, чтоб в родную милицию сдать!
— Ироды египетские! Чуркобесы некрещеные! Не смей вдоль по мне руками лапать... Архистраты Вааловы беспардонные! — надрывно вопил гражданин Груздев, и толпа вежливо замирала, чтоб его выслушать.
— Ужо покажут тебе в отделении, как у нас в Лукошкине свои порядки наводить! Ужо всыплет тебе Никита Иванович промеж ягодиц, да сзаду, спереду! Ужо нахлебаисси сполна всех кар небесных, какими народ потчевал...
— Христопродавцы бесхвостые! Пилаты понтийнутые! Нероны неартистические! Тьфу на вас! И не мельтешите, а то не попаду...
— Батюшка сыскной воевода! — едва ли не хором проревела толпа. — Здрав будь и ты, и твоя милиция! А мы вот подарочек малый принесли, сердце твое порадовать. Долг свой гражданский свято помним и содействие оказать завсегда готовы!
...К слову сказать, фальши и патетики в этом порыве не было ни на грош. В первых рядах воодушевленно стояли уже знакомые мужики, которых Митька в служебном рвении пару раз незаконно арестовывал. А поскольку «на свободу — с чистой совестью» выпускал именно я, то люди добро помнили и платили той же монетой. Поэтому, так и не спускаясь с ворот, как с трибуны, пришлось толкнуть короткую содержательную речь:
— Граждане лукошкинцы! От лица всего отделения я искренне благодарю вас за проявленную социальную активность. Нет, бить дьяка не надо! Митрофан Груздев разыскивался нами как ценный свидетель, а не как подозреваемый. Если кто его все-таки немножко стукнул (не по злобе, а по ходу дела), то рекомендую принести извинения пострадавшему. Со своей стороны заявляю, что всем принимавшим участие в ловле дьяка будет выражено еще и отдельное приветствие со стороны нашего дорогого государя. Сдайте, пожалуйста, задержанного стрельцам и расходитесь. Когда мне вновь понадобится ваша помощь, я непременно скажу. До свиданья, граждане!
— И вам до свиданьица! Как сказал, аж до души проняло... Храни тебя Господь, участковый! Добрый у нас Никита Иванович, к безобразникам строг, а к простым людям — с пониманием. — Расходясь, мужички степенно качали головами, оттирая скупые слезы умиления. Я, признаться, еще не совсем привык к таким естественным проявлениям человеческих эмоций и тоже сглотнул комок, предательски подкативший к горлу. Сейчас я был готов отдать жизнь за этих людей... Ну ладно, сантименты отложим на потом. Гражданин Груздев послушно висел в могучих стрелецких руках, а довольный Митька крутился рядом со мной, что-то сумбурно докладывая о выполнении безмерно опасного задания. Все, пора браться за дела...
— В горницу его, на допрос. Митя, подготовь телегу, после заполнения протокола нам с Ягой понадобится навестить царя...