Летучий корабль. часть 4

Ягу привез Митька. Выложив по-быстрому свои сомнения, я направил бабулю к безутешной гражданке Сухаревой с двойной целью: а) успокоить несчастную до степени вразумительных ответов дяде милиционеру, б) обследовать тело усопшего на предмет применения магии. Мы же с Дмитрием в ожидании протирали штаны на лавочке у забора. Сердобольные старушки попытались было оставить свой пост у входа в дворницкую и сунуться внутрь, но Яга их так отшила, что обе вылетели, крестясь и отплевываясь через левое плечо. Свежеструганый гроб так и стоял у дверей, небо хмурилось, все наводило на грустные мысли о бренности бытия. Наш младший сотрудник аккуратно лузгал семечки, складируя шелуху себе в карман, а я сознательно обрывал любые попытки проанализировать в уме сложившуюся ситуацию. Слишком мало фактов... Домысливать их самому — чревато, наверняка заведет не в ту степь. Из царского терема шумно вышли обычно чинные бояре, покрикивая на своих холопов, все рассаживались в телеги и брички, отправляясь по домам. Как они намерены вести следствие? Конкуренты, мать их...
Баба Яга появилась где-то через полчасика. Вышла усталая и замученная. Всю дорогу домой, до отделения, молчала, что-то прикидывая на пальцах. В таких случаях я ее не торопил. Бабуля наша свое дело знает, ей сначала нужно самой себе в голове стройную систему уложить, а уж потом она поделится информацией.
— Батюшка сыскной воевода, а мне-то че делать теперь? — спросил Дмитрий.
— Ну... даже не знаю, как сказать поделикатнее, — призадумался я, задержавшись в сенях. — Шел бы ты, Митя... к девкам!
— Куда?! — едва не взвыл он. В глазах счастливого парня вспыхнули огоньки нереализованных гормонов.
— Понимаешь, надо пройтись по дворовым девкам царя Гороха и осторожненько выяснить, не общался ли кто из них с представителями зарубежных держав.
— У-у...тут же скис Митька, — ежели повыспрашивать только... а государь-то не осерчает?
— Если по службе, конечно, нет. А если ты руки распускать начнешь — сам знаешь, у него расправа короткая.
— Понял, воевода-батюшка, а только мне в этом разе денег на служебные расходы надо...
— Какие еще расходы?
— Да вы ж наших девок лукошкинских не знаете! Кому семечек, кому орешков, а к какой без петушка на палочке и подступиться не моги! Задарма нипочем говорить не станут!
— Так ты их обаяй!
— Ага, а мне потом царь-государь за мое обаяние... три шкуры спустит! Пожалели бы сироту, Никита Иваныч, на такое дело без гроша отправляете...
Я безропотно достал из кармана мелочь и высыпал ему на лопатообразную ладонь что-то около рубля медью и серебром. Довольный вымогатель поклонился мне до земли и ретиво дунул назад, к царскому терему. Я же прошел в горницу к Яге, ожидая ее рассказа.
— Темное это дело, Никитушка... — Насупившаяся бабка без надобности вертела в руках деревянную ложку. — Прав ты был, не своею смертью дворник-то помер. Отравили его... И яд дюже сильный был, здоровому мужику и пары крошек хватило...
— Цианид! — осенило меня. — Нас учили, у него такой характерный миндальный запах.
— Он и есть. По-простецкому «синюшной потравой» кличут... Редкий яд, заморский, его в Лукошкине днем с огнем не сыщешь.
Значит, дворника все-таки убрали. Отравление цианидом вызывает мгновенную остановку сердца, для местных знахарей смерть вполне «естественная». Ну, прихватило слева у человека, раз... и помер. Дело житейское, упокой, Господи, раба твоего... и т. д. Но в нашем раскладе — всё хуже некуда. Если человека убивают, то сразу встают два основных вопроса: кто и за что?
— Как вы полагаете, кто его отравил?
— Ох, Никитушка, грех мне, — поежилась Яга, — а только думаю: это из его домашних кто-то. Яд дворнику в чашке с чаем дали. Чашку ту опосля и вымыть-то не удосужились, обтерли да на свое место вернули. Ну дак я по запаху-то все одно нашла...
— Неужели Ксения?!
— Сама себе не верю... Мыслимое ли дело, чтоб кровная дочь отца родимого зельем злым травила, жизни лишала?!
— Но вы пробовали с ней говорить?
— Сам пробуй, а у меня нервы неказенные, — вновь насупилась бабка. — Прав был батюшка ее покойный: до коровы небось и то быстрее доходит, чем до дуры этой стоеросовой! Я к ней и так и эдак — она все одно: «Тятенька взаправду помер?» — и все что в лоб, что по лбу! Слушай, ну о чем с ней Горох разговаривает?
— Да уж вряд ли о классической литературе или последних открытиях в области кибернетики... — криво улыбнулся я. — А что у нас по этому делу на предмет магии?
— Была она...
— В каком смысле?
— Вот вроде бы есть... чую... а распознать не могу! — еще больше нахмурилась Яга. — Крутится там что-то такое в воздухе, какое-то чародейство черное, но суть его уловить не получается... Я уж, грешным делом, когда покойника-то осматривала, проверила на предмет поросячьего хвостика... А ты нос-то не морщь! Али забыл, как нас шамаханы по три раза на день вокруг пальца водили?!
— Ну и? — скептически сощурился я.
— Ну и нет его... хвоста. Покойник подлинный, ядом травленный, чем тебе не результат экспертизы?
— Хотелось бы большего... Ладно, давайте устроим обеденный перерыв, а потом опять за дела.
Баба Яга согласно кивнула и бодро взялась за самовар. Я внимательно сверился с записями у себя в блокноте, попытавшись еще раз представить, кому же мог помешать дворник. Наша беседа с Николаем Степановичем носила скорее добрососедский характер, и вряд ли он сболтнул что-то очень важное, чего я даже не заметил... Зачем его надо было убивать? Неужели только за то, что он был вызван в милицию? В том, что эта смерть крепко связана с похищением царских чертежей, я не сомневался ни капли. Видимо, дворника убрали без повода, а так, на всякий случай. Единственным мостиком от дворницкой к царским покоям могла быть только его дочь, Ксения Сухарева. Однако она сама, по словам очевидцев, особым умом не блещет. Вот разве что кто-то стоит за ней? Тогда дворника могли убрать просто потому, что он знал окружение дочери... Я пометил себе: первым делом выяснить круг знакомых и друзей Ксении Сухаревой.
Когда все было готово и стол накрыт, заявился Еремеев. Яге он вроде бы нравился, хотя один раз ему пришлось арестовывать бабку и держать ее в порубе. Меж тем зла она не затаила и к обеду начальника стрелецкой сотни приглашала регулярно. После первого и второго, уже за чаем, Фома доложил последние новости:
— Вы тут, бабушка, насчет кошек зарубленных интерес имели... Так вот, не черные они. Ребята сказали: всяких мастей насмотрелися, а черных вроде и нет.
— Это хорошо или плохо? — уточнил я у Яги.
— Не знаю, не ведаю... — призадумалась она. — Только не по сердцу мне это, чую, не будет нам добра от маньяка энтого...
— Не волнуйтесь, бабушка, — важно кивнул Еремеев, — стрельцы мои дурня злодейского быстро изловят, уж тут вы с ним о кошках и побеседуете...
— А что там по поиску чертежей? — напомнил я.
— Ничего, сыскной воевода... Видать, воры знают, что мы на таможне ищем, вот и не лезут на рожон.
— Да, напомнил кстати, а кто из матерых «воров в законе» сейчас обретается у нас в Лукошкине?
— Смилуйся, Никита Иванович, да никого! Рази ежели б я его знал, так тут чаи распивал бы?! За воротник хватал бы преступника да к царю на правеж!
— Жаль... я бы хотел побеседовать с наиболее крупными «авторитетами». Есть пара вопросов и нужда в оперативной информации.
— Ну так... ежели такое дело... — Фома почесал в затылке и предложил: — А ты в трактир дальний сходи, на Кобылинском тракте. От города две версты в сторону Подберезовки, там к лесу, у развилки, он и стоит. Слава про него идет самая дурная, а вот с обыском заявиться все как-то руки не доходят... Может, вместе и проведаем?

После обеда Яга отправилась на базар, Еремеев вызвался проводить, они так и ушли вдвоем, увлеченно беседуя насчет таинственного маньяка. Я же этим делом решил пока не заниматься. На Руси кошек всегда любили, в большинстве известных мне стран тоже, так что, скорее всего, мы имеем дело не с маньяком, а просто с душевнобольным. Мне сразу были ясны намеки Яги насчет кошачьей масти — из черных кошек Кощей Бессмертный варит зелье наркотического воздействия для своих шамаханов. Однако, как помню, варит он их целиком, а не только головы. Да и самому Кощею в Лукошкино ход воспрещен, этот мафиози дико боится отца Кондрата. Не скажу, чтобы уж такой прогрессивный святой был, привлекали мы его и за пьянство, и за драку, но нечисть его попугивается, это точно. Я побродил туда-сюда по горнице, в одиночестве сгрыз пару яблок и вновь вернулся к вопросу о похищенных чертежах. Увы, ничего дельного на ум не шло... Все были при деле, один я не находил себе применения. Заняться было абсолютно нечем, хотя душа требовала работы. В конце концов я принял решение, не дожидаясь Митькиного прихода, собственнолично отправиться на царский двор и еще раз побеседовать с Ксенией Сухаревой. Пусть это невежливо, нетактично и вообще нехорошо, но...
— Батюшка сыскной воевода! — В комнату сунулся один из стрельцов, дежуривший у входа в отделение. — Девица тут пришла, вроде пропажа у нее, очень принять просит.
— Зови. Хоть какая-то работа.
Стрелец кивнул, через пару минут в горницу вошла черноволосая девушка в лапотках и новеньком сарафане. Я невольно охнул — та самая, что стояла у кожевенной лавки. Такие огромные выразительные глаза, увидев один раз, уже не забудешь...
— П...проходите, чем могу помочь?
— Колечко у меня пропало, мамино... — Ее голос был необыкновенно мягкий, грудной и какой-то обволакивающий. Хотелось просто слушать его тембр, далее не задумываясь над тем, что она говорит.
— Поподробнее, пожалуйста. — Я суетливо полез в планшетку за блокнотом, потом вытащил карандаш, уронил, опять достал из-под стола. — Вы... не обращайте внимания, присаживайтесь, говорите, я слушаю.
— Что говорить-то? — лучисто улыбнулась она, а мне почему-то захотелось, чтобы мои сотрудники подольше не возвращались.
— Давайте с самого начала. Как вас зовут?
— Олёна.
— А меня Никита... в смысле, Ивашов Никита Иванович, начальник лукошкинского городского отделения милиции.
— Да уж наслышаны, — еще раз улыбнулась девушка, осторожно присев на краешек лавки. — Я сама-то из дальней деревни буду, а здесь у тетушки на воспитании нахожусь. Родители мои по весне померли, так тетя меня к себе и забрала. Я им с дядюшкой по хозяйству помогаю: в лавке убираюсь, с детишками ихними сижу, к работе домашней сызмальства приученная. А от матушки на память колечко было малое, красного золота с розовым камушком. Иногда только надевала в церковь сходить или на гулянья какие... Вот сегодня утром в храме свечи за упокой душ родительских ставила, обратно через базар возвращалась... прихожу в лавку, глядь — а на руке нет кольца...
— Ну, ну... не надо слез, гражданочка... — Ее глаза предательски заблестели, а я не знаю, как себя вести с плачущими женщинами. — Не волнуйтесь, мы обязательно найдем вора и вернем вам вашу собственность. На базаре, говорите? Я давно собирался навести там порядок. Вспомните, пожалуйста, у этого колечка были какие-то особые приметы?
— Нет вроде... ободок золотой, обычный, а вот камушек ровно в серединке цветка пятилепесткового лежит.
— Это уже примета. Так, записал... Значит, сегодня я направляюсь со стрельцами проверить некоторые особо криминальные места вроде Кобылинского тракта. Если что-нибудь найдем, где мне вас искать?
— Кожевенная лавка у Колокольной площади, недалеко здесь, — охотно пояснила она, вставая и поправляя сарафан. — Только дядя у меня очень уж строгий, вы в ворота не стучите, там рядышком встаньте — я сама выбегу.
— Еще удобнее, — сразу согласился я, перспектива встреч под присмотром бдительных родственников меня не грела ни грамма. Девушка по имени Олёна попрощалась и, улыбнувшись, ушла. Я прыгнул к окну, ревниво глядя, как дежурные стрельцы откровенно пялятся ей вслед, а потом с долгим вздохом растянулся на лавке. Царское дело подождет! На сегодня у милиции есть более важные проблемы... Мы как раз договорились с Фомой насчет визита в криминальный вертеп, прикрывающийся вывеской безобидного трактира и полный отпетого уголовного элемента, так почему бы не выяснить и насчет кольца? Если оно было похищено именно на базаре, а не где-нибудь в другом месте, то на «малине» должны об этом знать. М-м... девочка, кстати, очень приятная. Причем во всех отношениях... И на лицо, и на фигурку, и, судя по разговору, не дура набитая. Опять же повод есть познакомиться поближе... Надо срочно приложить все усилия к поиску этого маминого кольца! Не думаю, что оно доставит больше хлопот, чем царский перстень с хризопразом...
Баба Яга подошла минут через пятнадцать...
— Никитушка, чегой-то стрельцы у ворот мечтательные, ровно коты, сметаны объевшиеся? Охти... да ты и сам не в себе! Что тут такое приключилось?
— А? Где? Да ничего ровным счетом...
— Кто здесь был, Никитушка? Вроде девица какая... — Наш эксперт-криминалист так откровенно втянула ноздрями воздух, принюхиваясь к чему-то совершенно неуловимому, что мне стало неудобно...
— Был клиент. В смысле, потерпевший...
— Потерпевшая! — непреклонно давила Яга. — Девица! И не морочь мне, старой, голову!
— Господи, да никто вам ничего не морочит... — Надувшись, я сел на скамью и подробно разъяснил: — Приходила девушка, по делу, просила отыскать украденное кольцо. Мелкая золотая безделушка, с розовым камушком, наследство от покойной мамы. Я принял к сведению. Будем работать в «малине» — поинтересуюсь по ходу... Вот и все.
— Ох, сокол ты мой ясный... — Баба Яга присела рядышком, душевно обняв меня за плечи. — Ну наконец-то и ты средь девок лукошкинских хоть одну вниманием отметил. По делу, говоришь? Что ж, спервоначала, да для знакомства, и это сгодится. Девки, они героев любят. Отыщем мы ее колечко, не сумлевайся, уж я сама прослежу... Как хоть зовут зазнобушку?
— Она не...
— Хорошо, потерпевшую?
— Олёна, — тихо признался я.
— Олёнушка, стало быть... — Полуприкрыв глаза, Яга вдохновенно ударилась в воспоминания: — Много их в свое время бегало по лесам да по долам за Иванами всякими. И ведь без разбору бегало — что за царевичами, что за дураками... Всякие попадались, только я их по доброте душевной да сродственности женской не ела никогда. Ни дур, ни умниц, ни красавиц... А ведь кое-кого стоило бы! Вот, на памяти моей, была одна... вроде девчушечка совсем, мачеха ее за огнем прислала. Я огня дала, жалко, что ль... Так эта мерзавка мелкая мне кота со двора сманила, ворота маслом облила, всю пряжу поперезапутала да еще и гребень волшебный с полотенцем стырила! Вот тебе и молодежь! Так что Олёнушки, они тоже... разные бывают...
Митю привели под вечер... Именно привели. Шестеро стрельцов из царской охраны, с пищалями на изготовку и зажженными фитилями. Старшой сдал мне его с рук на руки во дворе отделения и честно предупредил:
— Ты уж, сыскной воевода, посматривай... Не след энтому петуху в чужом курятнике хвост распускать. Государь сегодня занят дюже, но ежели завтра милашки его прежние порасскажут, чего и где им твой парень обеими руками понаобещал... У баб язык длинный, а расправа у царя короткая. Уж ты не взыщи, а нам вмешаться пришлось...
— Вообще-то наш сотрудник выполнял мое личное, секретное распоряжение, работая по данным уголовного розыска, — пояснил я, поддерживая честь мундира.
— Все одно, не одобрит государь, чтоб твой олух ко всем девкам дворовым под сарафан лез, да еще по твоему секретному распоряжению.
— Ко всем?! — не сразу уловил я, беспомощно ища взглядом Митьку, но он вовремя скрылся в комнатке у бабки.
— Как есть ко всем! — клятвенно заверил стрелец. — Даже нас поначалу зависть взяла... Ну, пощупал бы, и ладно, дело молодое, шаловливое... Но он же, охальник, по одной на сеновал в конюшню волочил, а зачем?! Тоже небось по данным уголовного розыска?..
Кончилось тем, что я принес извинения от лица всего отделения милиции. Потом пошел ловить Митьку. Он успел доложить Яге о выполненном задании, широким жестом отказаться от ужина и уже почти удрал спать, но я перехватил его в сенях. Долго мы с ним беседовать не собирались, но конкретные данные по делу хотелось получить сегодня же. Еремеев должен зайти после девяти вечера, я и Митьку планировал с собой взять, если, конечно, он не расскажет чего-то такого, что придется прятать его в порубе от законного царского гнева.
— Сначала доклад. Почему тебя привели стрельцы, расскажешь позже.
— Как прикажете, батюшка сыскной воевода... Ну, значит, сначала-то я на базар побег, гостинцев для девиц царских прикупить. И вот что я вам, дорогие сотрудники, доложу... Давненько мы там с ревизией не были! Орехи недокаленые, семечки сплошь пережаренные, петушки на палочке до того малы, что честному человеку и пары раз не лизнуть, а уж что тетка Матрена с капустой делае-е-ет...
— Ближе к делу, — вежливо напомнил я. Митька обиделся, засопел, но сумел-таки овладеть собой, переходя к самому главному:
— На подворье царском девок да молодух разных много шастает. Я там у парней поспрошал, которые красавицы к царю поближе будут. Оказалось, что и окромя Ксюши дворниковой таковых прелестниц ажно пять штук обретается. Есть даже две, каковые уж второй год подле спальни государевой трутся. Я так думаю, сие есть разврат и блудодейство! Так что пора их брать за энто дело...
— И думать забудь, — вставила свое слово Баба Яга, — вот женится царь наш батюшка, все вертихвостки, ровно вши, отпадут! А нам и без них хлопот хватает, дальше давай...
— Дальше-то? А... вот живут они меж собой дружно, волосья по бабьему делу дерут редко. И что касаемо связей с заморскими посольствами, так замечены не были.
— Негусто... — поморщился я. Версия о причастности иностранных гостей тоже пока успешно проваливалась. — Слушай, ведь гражданка Сухарева на данный момент фаворитка у Гороха, как к этому относятся ее подруги?
— Дык... никак, — пожал плечами Митяй. — Они-то все и не подруги ей вовсе. Марьяна — дьякова дочь, Танюха рыжая — стрелецкая, Варька — поварская, Танька черная — вообще внебрачная, боярская, а уж Любка — та государева сокольничего будет. Им с дворниковой дочкой общаться — срам один, да и... дурочка она...
— Совсем плохо, Никитушка, — в тон моим печальным мыслям вздохнула Яга, — завязли мы в этом деле, куда ни кинь, а подозреваемых нет.
— Ладно, можешь идти... — я было отпустил Митьку, но спохватился: — Эй, эй! Минуточку, ну-ка поясни теперь, за что к тебе стрельцы привязались?
— А-а... от скуки небось, воевода-батюшка! — недоуменно развел руками он, делая такие честные глаза, ну как у великомучеников на иконах. — Им-то, видать, при дворе совсем заняться нечем... Кричали, будто бы я девок энтих, уголовно подозрительных, силком на сеновал за конюшней волок. Брехня! Неправда бесстыжая! Рази ж я кого силой поволоку? Они сами с радостью шли...
— А вот срубит тебе Горох башку твою дремучую за таковую радость — будешь знать! — погрозила пальчиком моя домохозяйка. — Предупреждали ведь... За каким лешим ты на сеновал с девками поперся?!
— Да поговорить же! Вот те крест, бабуленька, только разговору ради! На подворье-то люди кругом, стрельцы, слуги, гости разные, народу — не протолкнись! Где ж мне было еще втайне, да с глазу на глаз подробный допрос вести?
— Все последствия твоих допросов будут ясны уже завтра, а сейчас отдыхай — ночью идем на задание.
Митька просиял, забыл про сон и резко захотел отужинать. Со двора доносились голоса сменной стрелецкой стражи — видимо, Еремеев уже пришел. Надо поторапливаться...
— Ох, Никитушка, да надо ли тебе на ночь-то глядя по притонам разбойничьим шарить? Нешто Фома там один шороху не наведет? Или вон возьмите всю сотню разом да и накройте гнездо злодейское!
— Не получится, — вздохнул я, между делом пытаясь решить, брать с собой царскую саблю или не брать. — У них вполне законный бизнес, налоги в казну отчисляют регулярно, законопослушный имидж поддерживают, их и ухватить-то не за что. Нельзя прикрывать коммерческое заведение на основании одних только слухов и подозрений. Вот сегодня наши стрельцы прочешут весь трактир, если что-то серьезное найдут — тогда да! Если же нет, я очень вежливо побеседую с хозяином, попытаюсь склонить к работе внештатным информатором.
— А ежели он, супостат, откажется?
— Замучаю финансовыми проверками... — В некоторых случаях мы позволяли себе расширять милицейские права до полномочий налоговой инспекции и полиции нравов.
Баба Яга подумала и согласилась:
— Митьку с собой возьми, чую я, этой ноченькой он тебе понадобится.
— Возьму, непременно, только вы меня не ждите, ложитесь слать. Раньше полуночи мы все равно не освободимся...
Выезжали верхами. Фома Еремеев взял с собой шестерых проверенных бородачей да плюс еще мы двое — отряд получился вполне солидный. Саблю я, кстати, так и не захватил... Скакали легкой рысью, больше молча. Я пытался выстроить в уме логическую схему преступления, но все разваливалось на пустом месте. В деле кражи чертежей мы не сдвинулись ни на шаг, в деле убийства Николая Сухарева — тоже. Вообще-то именно такие, простенькие на первый взгляд дела и оказываются обычно самыми неразрешимыми. Никаких особых событий, никаких свидетелей, никаких подозреваемых, никаких улик, ни-че-го... Тихая, будничная рутина, засасывающая не хуже болота. Единственный положительный момент — это знакомство с Олёной. Очень приятная девушка, практически без изъянов... и кольцо тоже, кстати, потеряла. Потеряла или украли — сейчас без разницы... Главное, что доблестный младший лейтенант уже готов очертя голову броситься в самый бандитский притон, перевернуть там все вверх дном и вернуть племяннице владельца кожевенной лавки золотое колечко ее мамы! Вот такой я герой... В лепешку расшибусь ради интересов следствия! И надо же было Гороху так не вовремя влезть со своими похищенными чертежами?!
Трактир или, правильнее, постоялый двор действительно находился не очень далеко. Он стоял у развилки дорог, в одну сторону шел большой Кобылинский тракт, по нему купцы ездили в европейские страны. Другая дорога, поменьше, вела к Подберезовке, от нее — к Сморчкову, а там за лесом — к небольшому городку Емцу-на-Яузе. Довольно обширный двор был обнесен высоким тыном из добротных бревен, внутри — конюшня, два сарая, овин; само здание трактира представляло высокий двухэтажный терем. Светились узкие окна, слышались музыка и песни, а духмяный запах сивухи мы почувствовали еще за полверсты. Ворота открыл разбитной малый, кривой на один глаз. Показал, куда привязать лошадей, и с поклонами повел нашу группу внутрь. Митьку я оставил у коновязи. Во-первых, кони при нем сохранней будут, а во-вторых, ему в трактире на дух появляться нельзя — напьется же, гад! Пусть постоит на ночном холодке, ему полезно... Но, видимо, кто-то из сердобольных стрельцов, пожалев парня, сунул ему тайком фляжку. Кто именно, так и не признались, хотя на следующий день я спрашивал! Для того, чтобы вынести нарушителю... благодарность.