Летучий корабль. часть 17

Я только тяжело вздохнул. Наш разговор прервал Митька, ворвавшийся в горницу, как ураган Борнео.
— Батюшка сыскной воевода, беда!
— Я слушаю.
— Дык... че-то спокойны вы? Я ж говорю — беда!
— Митя, поменьше патетики, — попросил я. — И позу смени, в такой только святые отцы проповеди читают. Ножки ровно, пятки вместе, носки врозь, руки по швам! Вот так, теперь докладывай...
— Беда, Никита Иванович! — Он выполнил мои указания, но театрально страждущий тон не сменил. — Накатилось на нас горе великое! И на вас, и на нас, и на весь наш народ разнесчастный... Вот уж беда пришла, всем бедам беда! Сподобил Господь дожить до такого позору... И как я теперь тока людям добрым в глаза-то смотреть буду?! Ой, беда, беда, беда... Забубенная моя лихая головушка! И за какие грехи-провинности такие беды на честную милицию с небес сыплются? Такая беда, уж такая... ровно и не беда обнаковенная, а сущая кара Божья! Вот такая вот беда, Никита Иванович...
— Бабуля, — сдался я — он меня быстро утомляет, — дайте, пожалуйста, лист бумаги и ручку из планшетки — я его просто уволю. За паникерство и саботаж...
— Докладываю по сути дела, — мгновенно исправился Митька, — вызывают вас в царский терем, ответ держать.
— За что ответ?
— А за то, что дьяк Филимон да пьянчужка Пашка Псуров полчаса назад надеже-государю чертежи украденные на подносике, Хохломой писанном, принесли! Теперича Горох вас к себе требует...
Баба Яга аж ватрушку на пол уронила. Понятно, для нее такой расклад равнозначен полному крушению последних надежд. У меня была иная точка зрения... Я не мог сделать вид, будто данное известие такое уж приятное, но и впадать в трагедию не имело особого резона. Да, несомненно, если все сказанное нашим сотрудником — правда, то это действительно серьезный удар по моему престижу. Ну и в моем лице соответственно удар по всей? лукошкинской милиции. Таких пинков мы давненько не получали...
— Как это произошло?
— Не ведаю, батюшка сыскной воевода, а тока весь город об этом толкует как о чуде невиданном! Недаром мудрые люди говорят, что дуракам везет...
— Прав он, Никитушка, — поддержала Баба Яга, — какая уж нам теперича разница, как энта жар-птица двум смутьянам в руки немытые запорхнула... Для нас с тобой одна работа осталась — замок на отделение вешать.
— Это почему же? — встревожился Митька.
— Да как иначе-то, башка твоя еловая... Царь ить самолично полномочия следствию боярскому, альтернативному при всех отписал. А раз они всю покражу возвернули, то ихняя власть и ихняя сила! Бояре на Гороха всей толпой так насядут, он и не рад будет, а прикроет всю службу сыскную, милицейскую. Э-эх, что говорить... Сперначала дело это наперекосяк шло, вот так и под конец всем нам боком вышло!
— Ой, мама дорогая-я... Да нешто и вправду все отделение закроют?! А, Никита Иванович?
Я молчал. Яга, резко встав, с нарочитым грохотом начала убирать со стола. Наш парень присел в уголок у печки и, братски обнявшись с бабкиным котом, ударился в тихую-тихую панику. Через пару минут в горницу заглянул Еремеев.
— Пойдем, сыскной воевода, государь зовет.
— Да, помню, Митя докладывал, — очнулся я. — Идем, нам надо кое о чем договориться на вечер.
— О чертежах найденных слышал уже?
— Слышал, а ты не в курсе, как они к ним попали?
— Нет, — Фома почесал в затылке, — а только какая ж теперь разница?
— Разница очень серьезная... Подумайте хорошенько, могли ли Груздев с Псуровым отобрать чертежи у самого Кощея?!
Над моими словами призадумались все, даже Митька. Потом все трое отрицательно покачали головами...
— Вот именно! Я уж не знаю, какую удобоваримую версию они преподнесли царю, но твердо убежден в одном — чертежи Кощей отдал добровольно. Подкинул на дорогу, подложил в карман, подбросил в окошко, как угодно...
— Дак... зачем же? — первой сориентировалась бабка.
— Зачем? Хороший вопрос... Думаю, что это значит только одно — преступникам они больше не нужны!
Вряд ли мои товарищи по службе сразу поняли, что это означает. А в моей памяти мгновенно всплыл утренний визит на двор кожевенной лавки, высоченный сарай и гора стружек у забора... Кощей не уходил потому, что строил корабль! Скорее всего, отец Кондрат, уезжая, благословил город. Может, прочел какие-то охраняющие молитвы у ворот или что еще... Гадать можно долго, я не силен в специфике церковных премудростей. Однако вот что важно — проникнув в столицу, Кощей Бессмертный уже не мог ее покинуть. Неведомая сила божественного слова замкнула цепь и опоясала городские стены непробиваемой преградой. Но злодей не был бы злодеем, если бы не сообразил рискнуть, попытавшись построить летучий корабль здесь же, на месте, и вот тогда уйти небом. Воспарив над Лукошкином, он легко удерет под облаками в любую сторону, и никто не сумеет его удержать. Если чертежи ему больше не нужны, то именно в преступном мозгу Кощея могла зародиться идея, как избавиться от такой важной улики да еще и бросить тень на «беспомощных» работников ненавистной милиции.
— Никитушка, — до Бабы Яги все всегда доходило в первую очередь. А может, бабка просто умела читать мысли... — Когда ж это будет?
— Сегодняшней ночью, днем он не посмеет, — пояснил я. — Пора нанести превентивный удар. Фома, возьми ребят, пусть ненавязчиво патрулируют все улочки и закоулки, прилегающие к кожевенной лавке. Если увидишь... Олёну... В общем, ничего не говори, ни в какие разговоры не пускайся. Это важная и предельно секретная операция. К Гороху я схожу сам...
— Ну уж нет! — Яга решительно взялась за головной платок, поправила узел и непререкаемо заявила: — На царский двор идем вместе. Я тебя, голубя безвинного, одного на растерзание боярскому самодурству ни в жисть не отдам... и не надейся!
— Ладно, уговорили, — улыбнулся я, но тут подал жалобный бас забытый у печи Митька:
— А я? Мне-то чем заняться велите? Нешто мне доверия меньше, чем вон стрельцу распоследнему... Их на дело берут, а я тут кирпичи спиной греть буду? Обижаете сироту недокормленного-о-о...
— Всё! Без слез! — Я хлопнул ладонью по столу и постарался говорить как молено мягче: — Извини, погорячился... Значит, так, Митя... для тебя у меня самое важное, самое сложное и самое опасное задание.
— Ага... — счастливо разинул рот наш деревенский валенок, Еремеев с бабкой отвернулись, чтобы скрыть улыбку.
Я продолжал:
— Тебе предстоит тайно сбегать в храм Иоанна Воина, выяснить, когда вернется отец Кондрат, найти меня и доложить. Все понял?
— Все, батюшка Никита Иванович! — клятвенно подтвердил он. — В храм сбегать, про отца Кондрата спросить, вам подробно обсказать.
— Молодец, исполняй.
— А только вот... че ж тут опасного-то? Я шумно вздохнул и объяснил еще раз для особо догадливых:
— Если Кощей или его подручная поймут, что мы ищем отца Кондрата, то сразу смекнут что к чему. Они ударятся в бега, а мы будем вновь разводить руками. К тому же гонцов в этом случае обычно просто уничтожают...
— Так... вот оно как, значит... Это меня, стало быть, и изничтожить могут?!
— Не изничтожить, а уничтожить, Митя... — поправил я. — Во всем остальном ты прав. Это очень горькая правда, но я надеюсь, ты нас не подведешь...
— Не извольте беспокоиться, Никита Иванович, и вы, бабуля, и ты, Фома Силыч... — Митька торжественно поклонился нам до земли. — Не подведу, оправдаю, все, как велено, справлю. Не поминайте лихом, ежели что... Письмецо матушке на деревню, так, мол, и так...
— Митька! — в голос рявкнули мы — болтуна как ветром сдуло.
Еремеев отправил своих стрельцов на задание, а сам проводил нас до царского терема. Народ на улицах посматривал в нашу сторону сочувственно, но помалкивал. Никого особенно не радовало, что украденные чертежи нашли боярские любимчики, но в конце-то концов — дело сделано и главное, что репрессий больше не будет. Нам, как работникам милиции, ничего не угрожает. Ну, пожурит государь... Так не казнит ведь! Примерно с такими мыслями и мы сами входили на государев двор...

Нас ждали. Фома пожал мне руку и двинул к своим на задание, а мы с Ягой были торжественно сопровождены царскими стрельцами на заседание боярской думы. Какое-то время помурыжили у дверей, пока оттуда не доложили, что государь требует... Представляю себе, какое сейчас настроение у самого Гороха... На этот раз уж точно ему не будет слишком сложно «изображать» царственный гнев. Ну, что ж, мы сами виноваты...
— Сыскной воевода Никита Ивашов с Бабою Ягою по приказу государеву прибыли! — громко доложили стражи, распахивая перед нами двери.
Первое впечатление не было многообещающе радужным... Нас здесь никогда не встречали фанфарами, но сегодня весь тронный зал прямо-таки светился злорадными ухмылками. Счастливое боярство едва удерживалось, чтоб не пуститься в пляс в ожидании последующего унижения работников милицейских органов. Мы шли к царю по красной дорожке, шли с поднятыми головами, сквозь накатывающие волны неприязни и даже не оборачивались на ехидное шипение со всех сторон:
— Вот и тебе, участковый, крендель сахарный не в то горло полез... Будешь наперед знать, на кого зубы скалить!
— Ужо покажет царь-батюшка ослушнику, милицейскому! Да в железа его, да на дыбу, да под кнут, а там в рассол крутой, да в острог дальний...
— Отольются тебе, сыскной воевода, все слезки праведные боярские! Долгонько ты нас перед государем посрамлял, позором крыл, клеветой-наветами обливал бессовестно...
Я не скажу, что так настроены были все. В рядах вечно ссорящейся думы находилось несколько прогрессивных, неглупых граждан, думающих не только о собственной значимости и мошне. Они сочувственно опускали глаза, но я был им благодарен и за такую поддержку. Горох сидел на троне сурово и важно. По лицу видно, что весь этот фарс не доставляет ему ни малейшего удовольствия и он хочет покончить со всем поскорее. Надеюсь, мой доклад о Кощее царь все-таки успел прочесть...
— Здравствуйте, ваше величество.
— Здравствуй, сыскной воевода.
— Вызывали?
— Да уж, вызывал... — царь говорил ровно и неторопливо. — Что ж такое творится в отделении твоем? У нас покража великая, а милиция и мышей не ловит?! Вон слуги мои верные за тебя твою работу выполнять вынуждены. А ну подать сюда дьяка Фильку думского приказа и Пашку Псурова, бояр Бодровых холопа послушливого!
Стрельцы практически в ту же минуту за шиворот доставили обоих. Тощий дьяк возбужденно вздергивал бородкой и буквально парил над полом в ритме севастопольского вальса. Пьяненький Псуров семенил следом в драном парчовом кафтанишке с чужого плеча и был так перевязан бинтами, что походил на египетскую мумию. Причем добрая половина бинтов оказалась наспех намотана поверх того же кафтана... Бояре перестали шушукаться и, самодовольно выпятив брюшки, повернулись к дьяку. Ну, тот соответственно и начал:
— Здрав буди, царь ты наш, кровопиец-батюшка! И вам поклон, честные бояре, чтоб вы опухли чохом, мироеды проклятущие!
...В зале минут на пять повисла гробовая тишина. Горох, услышав такое ласковое определение в свой адрес, просто обомлел на троне. Стоящие у дверей стрельцы закусили губы, чтоб не заржать, а боярская дума, не находя слов, уставилась на Филимона Митрофановича как на психически больного...
— Надежа-государь, смилостивись, не охреневай раньше времени! — жалостливо пустился в объяснения бедный дьяк. — Порчу великую навели на меня враги злобные, неведомые... И не хочу, а как гляну на тебя, кобеля блудливого, так слова срамные сами с языка и сыплются! Нет в том моей вины, дурачинушка...
— Точно, точно, — поддерживая напарника, встрял забинтованный Псуров, — он не тока на вашу милость, но и на меня, на друга сердешного, матом лить не брезгует! А уж про бояр твоих верных такое несет... не дай бог послушать!
Горох с лязгом захлопнул рот, царские брови гневно выгнулись над переносицей, а глаза стали наливаться кровью. Мы с бабкой незаметно переглянулись, но вмешиваться не стали, пока...
— Ужо дозволь мне, царь-батюшка, всю правду повысказать. Филенька мне пособит, где надо, но говорить тока я буду. И как следствие вели, какие беды-напасти терпели, как милиция энта нам всё палки в колеса пихала и сколько мы от них унижений да побоев безвинно приняли, за твою государеву честь страдаючи...
Горох через силу кивнул. Бояре тоже поддержали своего ставленника согласованным качанием бород. Псуров приосанился и начал:
— Всю работу черную, следственную, тока мы с Филенькой и несли. Милиция подлая и пальцем об палец не ударила! Одно умели — нас безвинных на улице хватать да в поруб холодный прилюдно волочить. А посему позвольте мне сначала-то про все их злодейства правду высказать, а ужо как их в кандалах в пыточную сведут, тут мы и о покраже все поведаем...
— Давай! Так и надо! Говори, Паша, не бойся! Давно пора прищучить смутьянов неуважительных! — дружно отозвалась боярская дума.
— Цыц! — твердо ответствовал царь, и все заткнулись. — Про то, как тебя в милиции держали, мне слушать без интересу. Сам, своими глазами на рожу твою красную насмотрелся... Каковы в отделении перегибы, по.том подробно обпишешь, а сейчас расскажи, как вы чертежи раздобыть сумели?
Псуров запнулся, подтолкнул дьяка, и тот продолжил:
— А вот вышли мы нонче, сиротинушки разобиженные, из ворот милицейских, Богом проклятых, на свободу с чистой совестью. Всё о твоих, растяпа, чертежах и думали... Куда ж ты их, башка непутевая, засунул? Ведь все ноги истоптали, ищучи... Вот Пашенька и говорит: а не пошел бы царь наш батюшка в...
— Нет! — Холоп Бодровых быстро запечатал рот правдолюбивому гражданину Груздеву . — Не так все было... Не извольте гневаться, надежа-государь, сию минуточку по порядку и обскажу. Как вышли, значит, мы, так и видим — из-за терема милицейского змий трехголовый ползет!
Бояре ахнули от ужаса... Горох страдальчески прикрыл глаза и сдвинул корону на нос.
— А на спине у него сам участковый сидит, злодей оборотистый, Никита Ивашов! Улыбается-я... Да тут нас увидел, мрачнее тучи стал и змия своего наутек разворачивает. Мы глянь-поглянь, а под мышкой-то у сыскного воеводы чертежики твои царские в рулончике обретаются! Тут и поняли мы, кто был вор неведомый... Кто в доверие к тебе без мыла втерся, кражу бесстыжую совершил да к врагам тайным за границу убечь собрался... Знамо дело, не стерпели мы, православные!
— Не стерпели! — воодушевленно взвыв, подпрыгнул дьяк. — И впредь терпеть не будем! А Никитку злостного — в батога! Утопить его, живьем сжечь, колесовать, обезглавить, в молоке сварить, конями разорвать, медведями заломать... Слышь ты, бадья в короне?!
— А уж тут мы за отечество и порадели! — перехватил инициативу активист Паша, ароматно дыша на всех алкогольными парами. — Филенька храбро вперед кинулся, аки сокол в чертежи царские вцепился да и отобрал! Но милиция своих на выручку позвала — бабку вот энту, колдовскую, да сотрудника своего, убийцу бессердечного. Вот тут-то и понял я, что велика Россия, а отступать некуда... Закатал я рукавчики, перекрестился и пошел в кулачки! Один, супротив всех... Ибо не в силе Бог, а в правде! Ох и увечили они меня, ох и били, ох и мучили... Ни единой косточки целой не осталось, все тело ранами кровавыми покрыто, все зубья шатаются, вся спинушка болит... Но успел-таки дружок мой верный, дьяк Филенька, чертежи уворованные пред очи твои царские возвернуть!
Зала взорвалась бурными, продолжительными аплодисментами. Даже мы с Ягой, поддавшись общему порыву, слегка похлопали в ладошки... Не реагировал только царь Горох. Бедолага так и сидел, прикрыв глаза, в сдвинутой короне, явно дурея от всего происходящего. Что ж, ему можно было только посочувствовать... Мы, в конце концов, разойдемся по домам, а ему с этими дураками еще жить да жить. Когда шумные восхищения деяниями двух прохиндеев немного стихли, государь, не поднимая глаз, тихо спросил у меня:
— Говорить будешь?
— Нет.