Летучий корабль. часть 12

Стрельцы ехали шагом, молча, двое впереди нас, двое позади. Я тоже молчал, смерть красивой дурочки, наивной любовницы царя, почему-то очень подкосила меня. Ксения, несомненно, была грешна по всем параметрам, a своей душевной простотой, доходящей до банальной тупости, могла свести с ума любого Она не помнила прошлого, ей ничего не светило в будущем, она никому не могла послужить примером для подражания. Глупенькая смазливая девчонка, начисто лишенная тщеславия и расчета. Над ней смеялись в лицо, ее презирали, с ней не стремились заводить дружбу, твердо зная, что с нее ничего нельзя поиметь. Она не искала корысти, не пыталась влиять на «первое лицо в государстве», живя одним днем для дорогого ей человека. Горох жалел ее... Любил не любил, но жалел — это точно и никому не давал в обиду. А самое ужасное, что я почти наверняка знал причину ее смерти и не мог отделаться от чувства вины. Я должен был, обязан был предположить такое развитие действий! Должен, но не... не предугадал, не проследил, не успел.
— Никитушка... не казни себя, — откуда-то издалека пробился мягкий голос Яги. Бабка шла рядом под ручку со мной, но я обернулся так, словно увидел ее впервые. — Нет в том нашей вины, мы следствие вели честно. Тот злодей, что чертежи корабля энтого проклятущего взял, из шкуры вон лезет, следы заметая. Видать, шибко боялся он, что вспомнит Ксюша подругу ту, чернявую. Вспомнит и узнает. Ведь и отец ее, покойный дворник Николай Степанович, за то же знание жизнью поплатился. И разбойник с постоялого двора — тоже знал. Мне покуда неясно, как им всем яду дать умудрилися, но то, что цепочка эта из одних звеньев состоит, — уж можешь мне поверить...
— Вы думаете, Ксению отравили?
— А ты как думаешь? Стрельцы ведь не сказали — утопилась, застрелена али повесилась. Сказали, померла... Зуб даю, что яд это!
— Будем разбираться на месте...
Из окон домов со всех прилегающих улиц на нас изумленно пялился народ. Прохожие останавливались, люди недоуменно вертели головами, напряженно переговариваясь, и обрывки фраз иногда долетали в нашу сторону:
— Гляди, гляди — участкового под арест ведут! Да прямо вместях с Бабою Ягою...
— Пожалей их добрый Боженька... Ох ты, горе какое! Он ить молоденький совсем, неженатенький...
— Наше дело сторона... Раз ведут, значит, сам виноватый.
— Это участковый-то?!
— А что участковый... Он небось такой же человек... Проворовался, поди, али документы милицейские за границу басурманинам продавал. Мне его рожа завсегда подозрительна была...
— Пусти, дядя! Пусти, я энтому козлу за Никиту Ивановича рыло набок переверну...
— Гриня, не смей! Убьешь же мужика... Дай-кась я сам ему врежу!
— Что зря кулаками махать? Дело делать надо, православные...
— И то верно, Матрена, собирай баб!
Лукошкинцы — народ активный, я об этом часто говорил. Вообще должен признать, что именно в данном деле процент участия обычных, рядовых граждан оказался необычайно высок. Иногда казалось даже, что это не мы ведем следствие, а сам народ по своей бушующей и мудрой воле направляет нас в ту или иную сторону. И, забегая вперед, скажу, что разрешили всю проблему и поставили в этом расследовании жирную точку именно они, простые жители столичного города Лукошкино.
Ну а пока... пока мы с Ягой входили на царское подворье. Предгрозовое состояние ощущалось повсюду. Даже сам воздух над государевым теремом был насыщен электричеством до предела. Слуги передвигались на цыпочках, стража замерла в манекенной неподвижности, бояре боялись шмыгнуть носом. Впечатление такое, словно от любого незначительного жеста или слова с небес обрушатся гром и молния, дабы вусмерть испепелить неосторожного. Я тихо отправил бабку в дворницкую. При всех гороховских закидонах он вряд ли бы потребовал перенести тело любовницы в свои покои. У царских ворот поскуливающей сворой толпились приближенные бояре. В мою сторону они даже не смотрели, я для них вечный чирей на пояснице. Двое самых храбрых испытывали судьбу, лепеча что-то верноподданническое у замочной скважины:
— Надежа-государь, уж не прогневайся, яви свое личико ясное рабам твоим безутешным...
Я с трудом удержался от раздраженного чихания. Видимо, у царя терпения было меньше — в дверь изнутри так пнули сапогом, что обоих жалобщиков припечатало к противоположной стене. Пока их отклеивали от растительного орнамента, внутрь решительно шагнул дородный, но низкорослый боярин Бодров. Тот точно начал с ахинеи, да еще так громко...
— Не след государю русскому из-за девки дворовой слезы лить! Добро б еще была роду знатного, боярского, как вон моя Лариса... — После чего послышался глухой звук удара, и правдолюбец вылетел через дверь головой вперед на средней высоте. Метровая боярская шапка была надета на него по самые плечи.
— Кого еще черти несут?! — с истерической издевкой проорал Горох, встав на пороге.
— Меня.
— Участковый...
— Так точно, младший лейтенант Ивашов Никита Иванович. Пустите, пожалуйста, поговорить надо...
Царь долго соображал, что бы такое язвительно-обидное бросить мне в лицо. Не придумал, мотнул головой и молча пропустил меня вперед. Бояре возмущенно ахнули, но государь демонстративно захлопнул двери у них перед носом.
— Выпьешь?
— Выпью. — Мне действительно хотелось выпить, не меньше чем ему.
Горох взял с подоконника ополовиненный штоф, зубами вытащил пробку и нервно разлил в две стопки. Пили не чокаясь...
— Когда это случилось?
— Утром... а может, и ночью. Бабки всполошились, что у нее ставни не заперты, все ведь закрывают по ночам. Дверь была не заперта, вошли, глянули — она на лавке, коса по полу... — Ему было трудно говорить. Что бы мы ни думали о случайных связях начальника и подчиненной — мы все равно никогда не знаем всего. Дворовая девка и царь... Видимо, даже сам Горох не подозревал, как много места она занимает в его душе.
— Тело никто не трогал?
— Вроде нет...
— Я отправил туда Ягу. Она проведет необходимую экспертизу, поищет возможные улики. Вы успели вчера посмотреть протокол допроса дьяка?
— Успел... — Горох добавил еще по стопочке и кивнул мне: — Ты говори, Никита Иванович, мне забыться надо, отвлечься, не то сорвусь... Что-то там по поводу черноволосой девицы?
— Да, но вполне возможно, что это парик или волосы были перекрашены. По словам дьяка, она приходила вместе с Ксенией в ночь перед кражей чертежей.
— Помню... Ночь эту помню хорошо, а вот с девкой суета какая-то получается. Не было у меня никого. Вот сам посмотри... Вход сюда один, здесь окно, лавка, столик малый да шкафчик с закусками — где спрячешься? Я-то сам в спальне был, вот за этой дверью, Ксюша вошла одна. Ежели кто с ней и был, так за дверями остался.
— Значит, фактически один на один с потайным сундучком?
— Да говорю же, отколь ему, вору, было знать, где что прячется?! Тут ить угадать надо, куда ступить, как обернуться, опять же ключи у меня на шее были.
Я подошел к двери в спаленку, на них не оказалось ни замка, ни крючочка.
— Вы спали с Сухаревой?
— Нет... в бирюльки играли, — буркнул царь.
— Я не в этом смысле. Она осталась у вас ночевать? Вы уснули вместе?
— Ну да вроде... а что?
— Если гражданка Сухарева по простоте своей провела вплоть до ваших покоев свою «подругу», оставила ее «погодить» на лавочке, а сама вошла к вам в спальню — естественно, что вы вторую девушку не видели. А вот она вполне могла заглянуть к вам, убедиться, что все тихо, снять ключи, совершить кражу и перед уходом повесить их вам обратно на шею.
— А...а...а из терема как же? — попытался возразить пораженный государь.
— Просто, — ответил я. — Стрельцы никогда не станут задерживать девицу, выходящую из ваших покоев. Они даже отвернутся, чтоб не глядеть куда не надо. В ваши амурные дела рискнул сунуть нос лишь дьяк Филимон Груздев, прочие стыдливо молчали.
— Да-а... — Горох обхватил голову руками и вновь потянулся к выпивке, но в дверь постучали.
— Баба Яга с экспертизою! — доложили царские стрельцы. — Очень уж принять просют...
Яга вошла бочком, царя она боялась и уважала, хотя «ради интересов следствия» всегда проявляла при нем несгибаемую твердость. Горох важно кивнул, широким жестом указал старушке на скамью рядом с собой и полез за третьей стопкой. На дне штофа еще что-то плескалось...
— Нет. На сегодня алкоголя достаточно, я при исполнении.
— Ладно, тебе не наливаю. Мы с бабушкой на двоих выпьем, да?
— И ей нельзя. Давайте сначала выясним, что у нас там по делу.
— Сначала выпьем!
— Нет, — твердо уперлись мы с бабкой.
— За покойницу?! — мгновенно набычился государь, сведя брови над переносицей под совершенно невероятным углом. Мы выдержали тяжелый психологический поединок, и в конце концов под нашими праведными взглядами Горох опустил глаза и сдался.
— Докладывайте, — попросил я Ягу.
— Докладаю, — приступила бабка. — Гражданка Сухарева Ксения Николаевна не своей смертью померла. Убили ее. Отравили начисто, тем же ядом и тем же макаром. В кружке с чаем развели, да ей и подсунули. На столе халва осталась, пряники, пирог, кусками порезанный, — не одна она за полночь чаевничала. На мизинчике левом ноготок сломан, токо уголок остренький торчит. Думаю, ужо когда падала, убивец ее поддержал, чтоб шуму не было, а она об его одежу али еще чего ноготь и обломила.
— Возможно, оставив царапину или ссадину? — уточнил я. Бабка согласно кивнула.
— Да вот волос еще, рыжий, длинный... Больше ничего полезного сказать не могу. Все обсмотрела, обыскала, обнюхала — прямого чародейства нет. Но было оно... что-то такое махонькое в воздухе носится, а угадать не могу...
— Тот, кто взял чертежи, попытался залечь на дно. Однако из боязни, что мы его все равно достанем, он начал планомерно уничтожать свидетелей. Это может означать только одно — следствие движется в правильном направлении. К сожалению, я не великий Шерлок Холмс и не почтенный отец Браун. Наши милицейские методы зачастую рутинны и не всегда завершаются театрально эффектным финалом. Мы будем следовать путем логики и фактов, а факты таковы...
— Никита Иванович, — дрогнувшим голосом перебил государь, — хрен бы с ними, с чертежами! В конце концов, мои умельцы новых намастрячат, но убийцу Ксюши найди! Живьем поставь пред очи мои мутные...
— От чего ж мутные-то, батюшка?! — перекрестилась Яга.
— От горя и алкоголю, — значимо ответствовал царь.
— Так вот, факты таковы, что сейчас у нас сохранился только один свидетель — думный дьяк Филимон Груздев. И его жизнь находится в большой опасности... Однако если мы попробуем использовать его как живца, то наверняка выйдем на истинного виновника!
— Или исполнителя, — поправила меня бабка. — Главный злодей-то, поди, дома сидит, паутину плетет... Но ничего, мы как веточки все обрубим, так и за корень возьмемся. Небось выдернем... А ты, государь, крепись... За отцом Кондратом пошли, он хоть до развратников и суров, но отпевание лучше всех в столице разумеет. Как поет... как поет, даже у меня, грешницы, сердце замирает...
— Нет его, к послам константинопольским в монастырь соседний отправился, иконы редкие для храмов принять. Раньше послезавтра его и не жди, — вздохнул Горох.
— Ну, тогда отца Евграфа из Иоанна Предтечи, тот тоже поп не из последних...
— Спасибо на добром слове. За поддержку, за участие опять же,царь поочередно обнял нас обоих. — Идите сами, провожать не буду. Вслед ругаться тоже не стану, настроение не то... Расстарайся, Никита Иванович, чай, не забыл — завтра поутру срок!
— Так точно, примем к сведению, — козырнул я и невольно обернулся к дверям. Оттуда давно доносился невнятный шум, постепенно усиливаясь и прорываясь подозрительно истерическими взвизгами. Переглянувшись, мы все отправились посмотреть. В тереме творилось что-то невообразимое... Стрельцы спешно раздували фитили, со двора слышалось ржание встревоженных лошадей, туда-сюда носились взъерошенные слуги, бояре прятались по углам, со всех сторон летели ругань, плач, проклятия и причитания. Первым, кто хоть что-то смог объяснить, оказался памятный своим отношением к милиции добрый боярин Кашкин:
— Бунт, государь! Народ поднялся...
Последние два слова прозвучали у него особенно высоко и торжественно. Господи ты Боже! Ко всем моим проблемам вот только еще уличных беспорядков не хватало... Найду зачинщиков — сам расстреляю, без суда и следствия! Нет, ну какого черта, в самом деле? Куда нам тут бунт? У меня дело нераскрытое...
— Корону мне! Доспехи! Коня! Всю гвардию под седло! Я им покажу... бунтовать!!! — взъерепенился Горох. Успокаивать его сейчас — дело гиблое. Нам надо бы тихо ускользнуть и огородами добраться до отделения. Хорошо бы еще и дьяка поймать по дороге, сразу бы и засаду устроили... — Погоди, сыскной воевода, не убегай! — вовремя перехватил меня царь. — К воротам со мной пойдешь! Мятежники небось тоже в твоем ведомстве...
Я криво улыбнулся. Что делать, придется идти. Яга, вцепившись в локоть, семенила следом, напряженно бормоча:
— Чегой-то не пойму я, старая, отчего бунт?! Вроде все так тихохонько было, жили себе смирно, без проблем, утром хоть бы повозмущался кто... и на тебе! За какие грехи тяжкие? Вроде податей немного, войны нет, голоду — в помине, веру никто не обижает, что ж метаться-то? Что-то не так... Не по уму выходит...
— А раньше такие бунты были? — спросил я, припоминая, в свою очередь, исторические описания разинщины и пугачевщины.
— При мне не было. Вот вроде при дедушке Гороха нашего был один, из-за соли. Купцы на нее дюже цену взвинтили... Ну, лихой народец подсобил, а там и пол-Лукошкина огнем сгорело...
— Мрачноватая перспективка, — согласился я.
Мы вышли на балкон третьего этажа, вглядываясь в бунтующую за воротами толпу. Мореный дуб царского забора успешно сдерживал ее напор, да и меж зубцов начали высовываться граненые стрелецкие пищали. Однако народное восстание, видимо, захватило умы слишком большой части населения. Всюду виднелись зажженные факелы, люди потрясали вилами и топорами, а меж бушующих толп горожан то тут, то там виднелись кафтаны наших еремеевских стрельцов. Это уже более чем серьезно! Да чтоб Фома Еремеев в нарушение присяги примкнул к явному бунту. .. Подобное просто не укладывалось у меня в голове.
— Пушки тащи, пушки! Заряжай быстрее... — доносилось со двора.
— Бабуля, побудьте здесь, я — вниз, к Гороху!
— Куда, Никитушка, затопчут ведь в запале! — запричитала Яга, но я уже несся вниз.
Если не успею, прольется кровь. Что бы и как бы ни было, кто прав, кто виноват, но если сейчас я не встану между народом и царем, то потом не прощу себе никогда! Если будет это «никогда»...
— Прибежал? — Горох встретил меня уже при полном параде, готовясь сесть на боевого коня.
— Постойте! Вы узнали, из-за чего бунт?
— Сейчас узнаем... Как выедем, как из пушек пальнем, как...
— Прекратить немедленно! — заорал я в полный голос так, что даже царь опешил. — Вы что, с ума сошли?! Воевать не с кем, так на своих же, русских людей бросаетесь?! Самодур!
— Э... участковый, ты это...
— Молчать! Самодур, тиран и деспот!
— Но, но... я ить могу и...
— Молчать, я сказал! И марш к воротам! Сначала поговорите с народом, выясните, что случилось, чего хотят, а уже потом принимайте меры. Вы царь или мясник в короне?!
— Царь! — не на шутку обидевшись, взревел Горох. — А ну, молодцы, взять этого умника да связать покрепче, чтоб думал впредь, о чем языком молоть. И к воротам его, за мной...
Меня связали быстро, я не сопротивлялся. В душе билась последняя, робкая, неосознанная надежда на то, что, может быть, все еще можно исправить. Горох смело полез по лесенке и встал на собственных воротах, метра на три возвышаясь над рокочущей толпой. При виде царя народ на мгновение примолк, а потом раздался такой дружный рев, что ворота задрожали:
— Верни участкового, государь!!!